Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
21:15 

Без названия

-(Тёмная)-
Bad writer about good stories
Автор:Темная
Бета: *[Джо]*
Категория/Рейтинг: G, за толстые намеки плавно подбирающееся к R
Жанр: бытовуха с претензией на концептуальность.
Пары/Персонажи: Занзас, мимоходом Вария и все та же ОЖПшечка.
Статус: завершен
Предупреждение: эм...нетроллисто, но гет с Занзасом. Навяено очередным похмельем. Малоприметные игры с каноном,
Дисклеймер: Кубе – Блич, Акире – Реборн, Оде - Ван Пис, мне по прежнему - общение с моими заурядными тараканами.


«Твою мать, интересно, какой мудак придумал это состояние?! Ему бы яйца отстрелить – и то мог бы считать, что легко отделался, ублюдок. Твою ма-а-ать.»
Это неудобно, даже шею толком не повернуть – как уснул, так и до сих пор - хер разогнешь. Мало того, что затекла, так еще и болит, зараза.
«Дерьмово»
Если лежать так, виден только потолок. Он почему-то то резко надвигается, то замирает. А сейчас, вот прямо сейчас, такое ощущение, что кто-то вращает его вокруг свой оси. И это охренительно мерзко. В голове будто штормит во все двенадцать баллов, его мутит и, кажется, шатает прямо лежа.
«Какого черта эта кровать куда-то едет!»
Повернуться, допустим, на бок, чтобы не видеть этот проклятый потолок и люстру, невозможно. Совершенно невозможно. Голова начинает раскалываться от одной только мысли об этом – куда уж переходить к действию. Так хотя бы есть возможность соображать. Ну, по крайней мере, пытаться это делать.
Голова болит дико. Будто молотом по наковальне, или как там обычно говорят в таких случаях? Ха! Знали бы те кретины, как они ошиблись.
Это – целый симфонический оркестр, превращающий каждых шорох в настоящий раскат грома, прямо тут, в черепной коробке. Он с юношества их не любит: затаскали по таким мероприятиям, пока его папочка судорожно создавал иллюзию воспитания любимого сына.
А уж каким испытанием делает эта боль запахи. Сейчас он, искреннее и всем сердцем, ненавидит ее духи, которые сам и подарил. Пахнет ими да помесью сигаретного дыма с дорогим вином. Обычно это создает то, что называют словом атмосфера, а теперь – хочется открыть настежь окно, впустив свежий воздух.
Во рту - привкус коньяка. Горьковатый привкус, от которого ужасно мутит.
«Отвратительно, охренительно отвратительно».
Так бывает: очень редко, непредсказуемо – но и при умении пить всегда найдется тот раз, когда даже детская порция коньяка (подумаешь, полторы бутылки) выносит так, что единственным становится желание поскорее найти что-нибудь, похожее на подушку. А потом, когда уже просыпаешься с мучительной головной болью и полнейшей невозможностью хотя бы удобнее устроиться тут, на кровати, и, например, снять проклятые сапоги, не хочется уже совсем ничего.
Разве что сдохнуть, но костлявая сама скорее помрет от похмелья, чем заполучит его по собственному желанию.
- Я смотрю, ты проснулся? – Она говорит тихо, нарочито ласково, так, что любой прохожий услышал бы в ее голосе ласку и заботу. Но, слава богу, Занзас - далеко не прохожий, а потому знает, отлично знает – женщина язвит.
«Вот, стерва! Чтоб тебя!»
Он не просто привык – ему нравится, как она, будто манерничая, не разменивается на розовые сопли и наигранные страдания по его здоровью, словно нянька. Нравится, что она констатирует, но не упрекает. А язвительность, что ж… пусть будет платой за его паршивое состояние. Он привык и вполне доволен, но от этого не перестает хотеться сказать ей, тихо так, но безапелляционно, что-нибудь в духе «Заткнись, ведьма». Куда уж там: даже повернуться, увидеть ее ноги, устроенные одна на другой, недопитый бокал вина да искорки по краям от неяркого света – выше его сил.
Пришлось сосредоточиться на глубоком дыхании – перед глазами поплыло, а что-то до боли похожее на обед опасно подступило к горлу.
Время в такие моменты тянется особенно медленно, будто патока. Он этого не любит: вот когда вечер, когда ясная голова и бокал виски – это да. А такое чертово времяпрепровождение, бездарное и бесполезное, совершенно не для него.
«Кстати о времени… пресвятая Мария, как больно-то! Сколько сейчас?!»
Если анализировать имеющиеся вокруг условия... Ну, допустим, темную полоску неба, которое не скрывают небрежно закрытые портьеры, ночник у кровати… и разглядеть на небольшом циферблате три часа пятьдесят девять минут, вполне можно было бы сделать вывод, что уже глубокая ночь. Но это если анализировать. Сейчас Занзасу, откровенно говоря, не до того.
Часы бьют четыре раза.
- Че-е-ерт.
Она находит это положительным ответом на свой вопрос, а потому поднимается и садится рядом, аккуратно. Ей кажется забавным его положение: от этого и улыбка на губах – блуждающая, но в ней нет ни тени жалости или издевательства. Мол: ну и надрался ты, милый, ой как надрался.
- Проснулся все-таки, - за ее словами он не успевает заметить, как она укладывает его голову себе на колени, как подносит к губам бокал с ледяной водой.
В нем шипит, растворяясь пузырьками, аспирин – лучшее, как она говорит, средство от похмелья.
- Давай-давай, у меня нет желания спать в одной постели с человеком, который даже пошевелиться не в состоянии. Пей, а.
- Женщина! – Он едва не рычит, но выпивает одним большим глотком. С таким видом, будто это вовсе не ее просьба, а его приказ.
Она делает то, что должна – не иначе. Но ему все равно нравится, что она скрывает заботу за стремлением к личному комфорту. Это важно для них обоих: чтобы каждому было удобно. Потому на широкой кровати каждый засыпает на своей половине. То, каким бывает пробуждение – это уже другой разговор, но она его ничуть не стесняет, не просит быть другим, не заставляет меняться в угоду своим потребностям и чаяниям. Он не хочет думать, что все равно сильно поменялся рядом с ней – наверное, именно поэтому. Она как-то ответила на это, что не стоит путать взросление, которое скорее заслуга времени и жизненного опыта, с ее соседством. Так и сказала, полоумная.
Если подумать (а это единственное, чем он может сейчас развлечь себя, лежащего на ее коленях), то он не имел должного женского общества. Тот, у кого повернется язык назвать так несчетное количество назойливых тетушек, следящих за ним, когда Занзас изволил жить под отцовским присмотром в Вонгольском особняке, да всех проституток, бывавших там же – первым получит пулю в лоб. Остается его мать, но это тема больная, и думать о ней ему сейчас не хочется. Совсем.
Говорят, есть женщины для всех, которые как картинка, сияют рядом бриллиантами в ярком свете на приемах, женщины, укутанные в дорогие меха, которые демонстрируют все, чего добился мужчина – его визитная карточка, если угодно. А бывают те, которые для души, этим женщинам не нужны шубы и нити натурального жемчуга, хоть они идут им не меньше. Они не ценят внимания толпы, удовлетворяясь одним, но пристальным взглядом. С ними приятно выпить, поговорить о важном или просто помолчать. Занзасу всегда было искренне плевать, что о нем думают окружающие, и потому его устраивает, что их отношения не афишируются.
- Мужчина! – отвечает она, убирая бокал, едва дотягиваясь до прикроватного столика. Она редко зовет его по имени – не потому, что оно ей не нравится, напротив. – Тише.
Ему почему-то нравится, когда его называют так. Казалось бы, куда уж более обезличенное обращение, а слышалось, будто есть еще и специально упущенное «мой», а если так, то куда уж конкретнее?
- Алкоголик, ты самый настоящий алкоголик. – Она сама поворачивает его голову, принимаясь осторожно массировать шею.
И это заставляет Занзаса вспомнить, почему он не любит такое состояние. Беспомощность – единственная тому причина, а вовсе не больная голова и пара часов, точно вычеркнутых из жизни. Невозможность что-то сделать – вот это по-настоящему ужасно. Ни толком ответить, ни избежать той участи, которую выберет для тебя кто-то другой.
- Сама-то... пьяница и стерва. – Она не отрицает того факта, что пила вместе с ним, как и того, что в ее характере мало черт достойных восхищения теми, кто ценит человеколюбие. Но свою головную боль и усталость она сейчас скрывает за полуулыбкой.
А коньяк, между тем, был наидерьмовейший. А вино и четверть пачки сигарет ситуацию отнюдь не исправили. Её пальцы замирают, едва развязав галстук.
Он недовольно скалится, чертыхается, берет ее на руки, словно замечая то, что ей не хотелось показывать. Ее даже не удивляет, что он успел прийти в себя и встать. Она больше не хочет сопротивляться своему состоянию, отдавшись на его милость.
Кажется, их роли поменялись с точностью до наоборот.

Провал в памяти исчез, когда вода, льющаяся из крана, резко похолодела. Холодные струи уже давно забрались под одежду, волосы свисали неприглядными сосульками, и что-то подсказывало, что немилосердно потекла тушь, оставляя на лице совершенно некрасивые черные разводы.
Мокро и холодно. Лучше и не придумать, когда в голове – похмельный дурман, а тело отказывается двигаться по хозяйской воле.
Есть только один рецепт, который абсолютно каждого способен поднять на ноги после любых возлияний: сон, две таблетки аспирина и ледяной душ.
Таблетки. Они рядом, в шкафчике у зеркала – руку только протянуть.
Наверное, поэтому она и живет с этим ужасным эгоистом и редкостным подонком. Да, он всегда делает то, что хочет сам. Но одна из его машин – ее любимой марки, а ванная, куда ее временно выселили – единственное место, где можно спокойно находиться, невзирая даже на яркий свет.

Пройдет больше часа, когда он (разумеется, открыв дверь ногой) ввалится к ней в ванную. Все еще в том самом состоянии, за которое наутро и расплачиваются жуткой головной болью.
- Двигайся! – он не умеет разговаривать, не приказывая.
Места в ванной и так предостаточно, но ведь надо явственней обозначить собственное присутствие. Он садится перед ней, властно прижимает к себе, целует, жадно кусая губы. А потом, уже отвернувшись, прикладывается к бутылке вина, которую принес с собой, будто пьет последний раз в жизни.
Она же обнимает его со спины, кладет голову на плечо. Он горячий-горячий, кажется, что и обжечься немудрено, это контрастирует с холодной водой и это то, что доктор прописал. Она старается не тяготить его своим присутствием, не требует денег на новые шмотки, не таскает по магазинам, не просит быть с ней добрым и нежным. Упаси боже, Занзас точно знает, что она с ним потому, что он, выражаясь ее языком «наиредчайшая скотина», знает и ценит. Но ведь можно дать больной женщине чуть посильнее прижаться грудью к спине. Он вполне может ей такое позволить. Сегодня – может.
- Ох, да что б я еще раз так пила! – на мокрой коже ее дыхание чувствуется особенно хорошо.
- Ха, ты так каждый раз это говоришь. Кто две недели назад надрался со Скуало, я? – он снова пьет большими глотками. Ей отчего-то кажется, что он недоволен.
То, что у Хранителя Дождя есть любимый паб, где он морально и регулярно отдыхает от работы, мало кому известно. Скуало нравится много больше сам процесс - под хорошую живую музыку, в приятной обстановке. Потому он предпочитает вина и коньяки, в отличие от того же Леви, который и вино-то от грапы отличить не может. «Это не обязательно, чтобы служить Боссу» - его слова в ответ на любые упреки по этому поводу. Луссурия пить не умеет совершенно, оттого и краснеет после второго бокала вермута. Напился, что называется, «вусмерть», на ее памяти он только один раз, когда узнал, что тот забавный мальчишка, Вонгольский Хранитель Солнца, в скором времени женится.
Бельфегор не пьет вовсе, считая это ниже своего достоинства, а маленькой Вайпер никто и не наливает. Разве что услышишь иногда из-под капюшона недовольное бурчание. Пить, как говорил один современный философ, удовольствие недешевое.
Она улыбается.
- Я точно не помню, как добиралась до дома, – не помнит, но знает. Точно так же, как и сюда. А вот быть заботливым он себе не может позволить, поэтому она быстро меняет тему. – Но было весело. Твой подчиненный честно разнес половину паба - не помню, почему, но как раз в это время я и успела напиться. Занимательное, надо сказать, было зрелище.

До рассвета им есть что вспомнить, давным-давно – ей кажется, что это было в прошлой жизни – они часто сидели по ночам вдвоем за бутылкой хорошего вина из подвалов Девятого. Он тогда был единственным наследником всей Вонгольской семьи.
Если подумать, то мало что поменялось: ночное небо все так же темно, а дорогой алкоголь по-прежнему располагает к общению.
Остальное – мелочи: и то, что ужасно неудобно сидеть, когда коленки упираются прямо в стенки ванной; и то, что болит голова; и то, что вода все еще ужасно холодная. О них можно забыть, когда в тысячный раз вспоминаешь историю их знакомства и то, каким он показался ей в тот день.
А ведь он, скотина, сидит и в который раз скалится как зверь, загнавший свою добычу.

Она не помнит, какая в тот день была погода, что на ней было надето и сколько раз она умоляла мать оставить ее дома. Тащить на прием ребенка, который, пусть уже и вполне себе самостоятельный, после двухдневной работы без сна и отдыха – садизм, не иначе. Душ, натянуть первое, что попадется под руку – и быстрее в машину. От желаний, присущих молодой девушке остается только два: спать и кушать: и если выспаться до того, как ее матушка договорится о чем-то с Девятым – фантастика, то покушать от души там точно можно. Не то что бы вонгольские кулинары и повара славились на всю Италию, Францию - и где там еще бывают хорошие повара? Они были лучшими. Мафии нет нужды светиться такими достижениями, здесь поступают много проще: выращивают для себя тех, кому нет необходимости обременять себя славой.
Девушке туда смертельно не хотелось, но как предполагает «позитивное мышление», о котором она урывками читала пару дней назад, пока ждала, стоит искать даже в самых неприятных ситуациях что-нибудь полезное.

Соленый бриз, врывающийся в окно автомобиля, (а она всегда ездит с открытым окном, мол, скорость иначе не почувствуешь), заставляет забыть об усталости, помогает отбросить лишние сейчас мысли - просто подставив лицо воздушному потоку, наслаждаясь тем, как ветер трепет волосы, а на ресницах играют солнечные зайчики. Оно чертовски хорошо и совершенно правильно. Говорят, человек не должен размениваться на мелочи, идя по жизни, но ей сейчас кажется, что именно они много важнее всяких призрачных целей и несбыточных желаний. Желудок урчит, будто в знак согласия.
- Ма-а-ам, ну надо было с собой чего-нибудь взять пожевать или уже заехать куда-нибудь.
- Потерпи. - Она сама ужасно уставшая, и не получает никакого удовольствия от этой поездки.
Было бы ее желание – не ехала бы вообще, но ситуация того требует. Да и не виноват никто, что так сложилось на этой неделе – все кувырком. Бывает, что уж поделать. Положение наследницы обязывает девушку присутствовать, но любая королева знает, как маленькой принцессе увильнуть от обязанностей, и потому мать разрешает ей, едва показавшись, исчезнуть в толпе. Иначе нельзя, наряду с ответственностью всегда нужно знать и способы отвертеться от нее. Нет, это не хороший тон и совершенно неправильно, но чертовски полезно.
Дорога кажется смертельно длинной, ее не скрашивают даже потрясающей красоты виды за окном. Там есть, на что посмотреть – и она бы непременно оценила, будь ее настроение чуточку лучше. И рваную линию побережья - и море, огромное, безбрежное, синее, словно рвущееся на берег. А небо! Ах, видел бы кто это небо, сливающееся там, вдалеке, в начинающихся сумерках, с ровным морским горизонтом. Столько оттенков, столько полутонов, едва ли такое возьмет фотоаппарат. Такое небо может сохранить только человеческая память.
А потом будет долгая аллея, какие есть у итальянских особняков, ухоженная, будто с картинки, зеленая-зеленая. Она окончится огромным мраморным крыльцом, с высоким подъемом. Поднимаешься и чувствуешь себя венценосной особой, будто давит тяжелая корона. А что, чем мафия – не управа улиц, чем ее боссы – не короли?
Ей нравится так думать, это придает всей этой кутерьме, этим самодовольным мужикам в дорогих костюмах особый смысл. Это уже не реки напрасно пролитой крови – это война за честь, это не покалеченные жизни – это судьба. Потом, много лет спустя, она поймет свою глупость, а пока для девушки это лучший способ смотреть на мир, чтобы не терять опору под ногами и не сойти с ума от того, что происходит вокруг тебя.
Когда они приедут, будет еще светло. Сумерки долго добираются до побережья, даря жителям спокойные летние вечера. Но ощущение спокойствия исчезает, едва открывается дверь автомобиля. Суета - ужасная, жужжащая, роем накинувшаяся на каждого, кому довелось явиться на прием, устроенный Девятым Вонголой.
Шепот, шуршание пиджаков по кожаной кобуре, легкое шарканье - все это волной захлестывает с порога. Тут трудно выплыть, трудно остаться незамеченным, когда идешь по широкому, ярко освещенному коридору – будто несет потоком. Она теперь уже и не помнит, что голодна и хочет спать. Ровно до того момента, как не начинает различать в общем гуле четкий ритм, отбиваемый каблуками матери. Он, как спасательный круг, дает возможность удержаться на волнах и помогает ориентироваться в течениях.
Перед искусно резной дверью они останавливаются в секундном ожидании.
Дверь открывается, впуская их в огромную залу, изрезанную столами и рядами стульев, в проходе между которыми бегают официанты. Тут светло, шумно и людно. Она не любит толпы, куда милей маленькие уютные компании: и тебе теплый разговор и дружеская атмофера, куда тут до этого – одни важные разговоры да чинный вид. Девушка исчезает, едва поздоровавшись с тем, кто их пригласил сюда.
Два шага вправо – и вот ты уже слилась с толпой, будто была тут с самого начала. Если пройти вперед, кивая и улыбаясь всем, кто задержит на тебе взгляд, можно дойти до стола, и, вуаля – свободное местечко, чистая тарелка и то, что в нее можно положить.
Мать, глядя ей в спину, тяжело вздыхает.
- Не ее это.
- Что? – спрашивает водитель машины, пришедший с ними, имеющий обманчивый вид подчиненного.
- Ничего, пойдем, братец, у нас еще есть дела. – Женщина идет уверенной походкой к тому месту, где, окруженный своими хранителями, ссутулившись, сидит Девятый.

Еда кажется невероятно вкусной. Она наверняка таковой и является, но сознание добавляет красок во вкусовую палитру. Даже если очень хочется, кушать нужно медленно, растягивая удовольствие, не набивая желудок наскоро – иначе такое же это чревоугодие. Ах, отбивная под сырным соусом. А гарнир! А потрясающая заправка салата, такую и в ресторанах-то не делают, а тут! А какое чудесное вино! Ей, в общем-то нельзя, но во-первых, она сейчас лишена родительского контроля в той степени, что может позволить себе маленькое отступление от правил, а во-вторых, от бокала вина еще никто не умирал.
Что-то навязчиво шумит справа, но это мелочи – вкусный виноград едва не лопается - он гладенький, ровный, красиво бликующий в ярком свете, будто драгоценный камень. Как на картинах рисуют – на фоне выцветшего льна, уложенного неровными складками. Тут уже не ешь – любуешься.
Когда все оттуда же, справа, кто-то падает со стула, она все еще не обращает внимания. Кажется, это был юноша, вполне симпатичный, будущий глава какой-то мелкой семьи, дай бог вспомнить фамилию.
Когда что-то приземляется на стол почти перед ней, она едва успевает убрать тарелку. Проблем нет, если их игнорировать – так писали в другой книге. То, что это глупости, она понимает, когда на глазах переламывается пополам стол.
- А-а-ай, - тихо выходит лишь потому, что, повинуясь привычке, она закрывает рот рукой.
Столешница больно падает на колени, но чудом резко соскальзывает на пол, не причиняя вреда.
Стол проломлен, к слову, спиной того самого юноши, Феллипе Анчелози, да-да, его так зовут. Девушка успевает заметить дорогую рубашку, испачканную соусом, и перепуганные глаза юноши. Ему на вид лет восемнадцать, он хорошо сложен и не производит впечатление человека, которого можно легко напугать.
- Ха! Бесполезный мусор! Видели бы вы себя со стороны, жалкие недоноски! Кто тебе вообще давал право со мной разговаривать, скот! Я – наследник Вонголы, будущий Десятый – с первого раза не понятно, отброс?!
Сначала она слышит голос того, кому это удалось, а уже потом оборачивается. Ей кажется, что такой голос ведет за собой армии, стирает с лица Земли города, рушит империи. Только в нем столько слепой силы, ярости и гнева, что нет ни малейшей возможности не повиноваться этой мощи, она завораживает.
Она запомнит, что он одет в строгий черный костюм, белую рубашку, запомнит темно-бордовый цвет галстука, его темные волосы, хищное лицо и взгляд – такой, будто он готов смести все к чертям собачьим со своего пути. И это… это невыносимо бесит.
Когда он грубо отпихнет ее локтем, что бы продолжить свою беседу с юным Анчелози – она упадет на колени, прямо перед ним, на что Будущий Десятый, естественно, не обратит внимание, будучи занятым.
Она поднимется молча, отряхнется, глубоко вздохнет. Легонько ударить пальцем по плечу, отвлекая, - это проще простого. Размахнуться (не обязательно сильно) и дать звонкую пощечину – и в этом нет ничего трудного. Сложнее – смотреть в глаза: так, что бы в них точно читалось то, что такое поведение является недостойным для молодого человека его положения.
План хорош, ровно до того мгновения, пока он не ловит ее руку у своего лица. Она успевает резко дернуть ее, догадываясь, что иначе - чревато.
Она смотрит на него снизу вверх, но говорит уверенно, медленно и тихо, так, что бы это не стало достоянием для чужих ушей.
- Слушай сюда, хамло! Думаешь, если тебе папенька отписывает в наследство семью, так можно вести себя, как животное, да? Это ты – мусор, а не те, которых ты так называешь. Позор для семьи – иметь такого наследника, который, ещё не вступив в права, уже прикрывается фамилией и кичится этим. Им-бе-цил!
Она отталкивает его назад, разворачивается на каблуках и исчезает в дверном проеме, воспользовавшись тем временем, которое он тратит на осознание того, что ему сказала какая-то девчонка.
- Ах ты, сука, - он бросает ей в спину, попутно кулаком прикладываясь к челюсти так и не спасенного Феллипе.
Инцидент остается незамеченным почти для всех, потонув в общем шуме. Только Девятый и его собеседница на время отрываются от разговора, взглядом следя за происходящим. Уверившись, что продолжения не будет, они возвращаются к разговору.
Пятью минутами позже женщина осечется.
- Постойте, а где ваш сын?
Этих пяти минут вполне достаточно.

План Б у нее есть почти всегда. Можно было отсидеться в машине, едва появившись – ведь этого вполне достаточно. Она зла, она чертовски зла, и, наверное, поэтому не замечает, когда ее хватают за руку, а там уже нет возможности что-то сделать. Раз – и ты в темной подсобке, где рядом с тем, кто тебя похитил, стоят швабры, а в углу узорчатым кружевом висит паутина.
Этот дом до боли похож на жизнь вне закона: все благопристойно там, где ходят все – и грязно в тех местах, куда заглядывают единицы. Что ж, он знает этот дом как свои пять пальцев. Все темные коридоры, все запасные выходы, все потайные двери. У него в детстве было достаточно времени, что бы изучить этот огромный, вечно полупустой дом. И потому у него, будущего Десятого Вонголы, Занзаса, сына Девятого, не возникло проблем, чтобы незамеченным исчезнуть, чтобы догнать эту девку и оттащить ее подальше от чужих глаз.
Уж он-то укажет ей место, выбьет дурь из этой маленькой сучки - так, что ей потом в голову не придет рот открывать в его присутствии. Ха, может начать с того, что сломать ей пару ребер?
Он прижимает ее к стене, сильно, напористо, вдавливая так, что дышать нечем, она едва не стонет. Он сильный, он действительно сильный. Его высокий рост и сухопарость обманчивы, у него чудовищно сильные руки, горячие, точно раскаленные оковы на запястьях, которые он безжалостно выворачивает. Теперь у нее нет возможности не то что убежать – пошевелиться. А потом: он нависает над ней, хищно скалясь - так, как скалятся львы, загнав свою добычу. Добыче после такого бывает смертельно больно, поэтому лев может поиграть.
Она итак знает, кто ее похититель – нет нужды даже вглядываться в лицо. Ей нет нужды и вслушиваться, как он дышит - глубоко, готовый к скорой расправе. Она старается дышать глубоко, насколько это возможно в ее положении, пока не осознает до безобразия банального факта.
- Какого?! Что это?! – он только сейчас понимает, где его рука.
- Мо-оя грудь, - говорить оказывается трудно, - идиот!
«И немаленькая, черт возьми. У такой малявки…».
- Мне уже пятнадцать, между прочим, - она не читает его мысли, это написано у него на лице.
- Мне еще пятнадцать, дура!
Она выразительно смотрит на его руку, а потом – ему в глаза, в них пытаясь прочесть агрессию или злость. Но с удивлением видит там уверенность и решимость. Он не уберет, искреннее считая, что его руки могут быть там, где ему угодно.
- Убери руку. Будь добр, – она не просит, не умоляет - старается сказать, вложив в это как можно меньше эмоций.
- Че? Че, ты сказала? – он все прекрасно слышит, но требует уточнения: то, будет дальше – решать ему, и потому он переспрашивает, грубо, напористо, но по-другому он не умеет.
- Знаешь, что? - она, скорее говорит сама с собой.
Это как в книжках, теперь думается девушке. Темная маленькая коморка, он, крепко держащий ее за руку, прерывисто дышащий. Горячий воздух обжигает шею. Это правда, совсем как в дешевых романах, которые заканчиваются пышной свадьбой и двумя детьми. Она их никогда не любила, если честно. Но эта его уверенность в себе, его самодовольство – это не просто подкупает, это…
- А пошло оно все к черту! – на выдохе, будто действительно самой себе.
Его лицо слишком близко, чуть податься вперед – а это она может себе позволить – и она уже целует его. Она совершенно не умеет целоваться, но очень старается. Как там в книжках пишут: "горячий и мокрый поцелуй", да? Сначала в губы, а что потом?
То, что потом – уже его инициатива. И она поддается ему: полностью, быстро обучаясь и схватывая все на лету. Он умеет брать то, что ему причитается, что он считает своим, он все так же сильно сжимает ее запястья и все так же вдавливает в стену. Даже когда он, не стесняясь, намеренно лапает, да, именно так, ее, расстегивая на ощупь рубашку, она не старается сопротивляться.
Он останавливается сам, по собственному желанию, когда ему якобы надоедает.
- Уф-ф-ф! – Девушка пытается отдышаться. – Вот это да! А ты… - она судорожно подбирает нужное слово, - интересный!
- Интересный? Такого мне еще никто не говорил, - он ухмыляется, но в этих словах слишком много правды, для того, которого иначе как маленьким чудовищем никто и не зовет. – Ты хоть знаешь, кто я?
Это его коронный вопрос, и он любит слышать ответ на него. Может, стараясь напомнить другим о своем статусе, может, произнесенные вслух слова делают этот факт еще более правдивым.
- Ты – Занзас, сын Девятого Вонголы, будущий наследник.
- Ха, ну надо же. – Ему льстит, что она отвечает без запинки и дрожи в голосе, будто точно знает, к чему такое положение обязывает и что значит. – Значит, знаешь, на кого нарвалась, это хорошо!
- Говорят, ты…
«Заткнись» - это то, что он приказывает ей, ее же слова тонут в новом поцелуе, он не дает договорить, не желая слушать, что скажет эта девчонка. Ему совершенно точно наплевать, что там говорят, а вот с ней он поиграет.
Их прерывает шум за дверью, громкие разговоры, явная суета, от которой их отделяет неприметная дверь в подсобку. Их ищут, их обоих ищут – это ясно, даже если не прислушиваться. Его охота заканчивается, только начавшись - и это обидно. Но еще неприятней, что его могут найти тут с ней: той, которая недавно позволила себе те слова, после которых он в лучшем случае оставляет без передних зубов. Это хреново, хоть он и знает, что мало кто оценил ту ее речь.
- Что. Ты. Делаешь? – отвлекаясь, он не заметил, как она оторвала низ своей рубашки.
Голоса удаляются - но это означает лишь то, что в ближайшее время сюда вернутся и проверят, что там, за дверью.
- Это реально, что бы ты не попал с двух выстрелов?
- Нет.
- А надо. Эй, что ты так на меня смотришь? Будем спасать твою репутацию!
«Что-о?»
- Слышишь, как кричит? Это моя маменька. Её голос действительно громкий, как-то раз она одна уложила отряд спецназовцев. Вилкой. Поэтому подыграй, пожалуйста! Надо правдоподобно вышибить дверь, сможешь?
Он подыграет, но он читает в ее голове восхищение родителем, незнакомое ему.
У нее всегда есть план Б. А если не сам план, то наметки для импровизации. И это – тот самый случай. Он понимает ее мгновенно, уже перезаряжая свои пистолеты.
Раздается выстрел, дверь шумно вылетает с петель, вместе с ней в облаке пыли вылетает она, перепачканная и в порванной одежде. Прежде, чем она успевает подняться – еще два выстрела, к счастью, мимо.
- Ублюдок!
- Тупая стерва!
- Хамло малолетнее!
- Я тебе устрою сейчас, дрянь!
Когда их останавливают: ее - мать, его – хранители отца, стены уже покрыты неровным узором от выпущенных пуль, а на полу – кирпичная крошка.
- Успокоились, ОБА! – женщина говорит так громко, что нет решительно никакой возможности ее не послушаться. – Одурели совсем?! Вы хоть понимаете, где вы?! Идиоты! Сколько вам лет, чтобы себя так вести?
Девушка, которую ее же мать держит за ухо, что-то бурчит в ответ. Занзас, тут же сданный гувернанткам, которые судорожно вытирают с его лица белыми платочками несуществующую грязь. Он морщится, брезгливо и недовольно, отмахиваясь от них, смотрит недобро, но эта женщина, которая только что кричала на него, не вызывает у него мстительного желания что-нибудь сломать, напротив. Гораздо больше его бесит собственный отец, извиняющийся перед женщиной за недоразумение.
«Какого черта?»
- За что вы извиняетесь? – она словно озвучивает его вопрос. - Не лучше ли заняться воспитанием этого молодого джентльмена? Дети ведут себя так, как им позволяют родители. Я не могу принять от вас извинений за этого ребенка, он мало в чем виноват. Прощайте.
- А с тобой, юная леди, будет отдельная беседа! Вперед! Живо! Кто обещал вести себя примерно, а? Из-за кого я сейчас едва не наплевала на семейную выгоду и не разорвала все отношения с этим блаженным, а?
- Ма-а-м, ну ма-а-а-а-ма-а-а! Отпусти!
Он замечает, как она ему подмигивает, едва обернувшись: мол, увидимся еще. Её уводят, продолжая отчитывать за поведение. Он же – так и стоит один, окруженный толпой, пока отец не одергивает его и не просит вернуться в зал для «дальнейших неотложных дел».

Когда они сядут в машину, ее, наконец, отпустят. Молчание будет продолжаться до тех пор, пока машина не покинет пределов аллеи, которую девушка уже сегодня видела.
Она зевнет, отмечая про себя то, насколько красиво небо тут, в Италии, после заката. Бархотно-синее, глубокое и кажущееся теплым. Там, на другом конце небосвода, алеют остатки заката, ярко-красного, будто кровавого. Это красиво, невзирая на сравнения. Ей нравится этот цвет: насыщенный, активный, пламенный и горячий. Но он тлеет, словно затушенный этим невероятным небом.
Ее окно по-прежнему открыто – и потому она подается навстречу воздушным потокам, отдаваясь своим мыслям. Но ненадолго.
- Будь добра, не делай больше так. Не сказать, что бы для нас это было особенно важно и выгодно, но терять деловых партнеров из-за сущей безделицы – это верх идиотизма. Тебе надо было быть сдержаннее. – Ее мать закуривает.
Дым быстро исчезает в открытом окне, проглатываемый ночной темнотой.
- О-о-ох, маленький несчастный мальчик, - продолжает она.
- Что? – девушке стоит усилий отвлечься от вида за окном, но эта та тема для разговора, которой ей бы хотелось уделить внимание. – Ты тоже заметила, да? Это, наверное, трудно, когда тебя никто не любит. Ну, в смысле, мамы у него вроде бы нет, няньки его боятся, как огня, отдавая ему на откуп все, что он пожелает. Он… он ведь там никому не нужен. Даже родному отцу. Я не знаю, как бы я жила на его месте. Это... это довольно страшно.
Ма-ам, он ведь наследник, почему к нему так относятся? Ведь если подумать, его высокомерие - может, это способ обратить на себя внимание окружающих и, боги, как же это называется… механизм самозащиты, а? Когда никто не любит тебя, тебе самому приходится восполнять недостаток любви чрезмерным самолюбием.
- Ты слишком много читаешь, детка, и говоришь вещи не по возрасту. Это неплохо, но, - женщина улыбается, - Любых родителей пугает, когда их дети неожиданно взрослеют.
Женщина затягивается, глубоко вздыхает.
- Он ему не родной сын.
- Что? – девушка резко оборачивается, все ее выражение лица говорит об удивлении и некоторой обиде. – Почему? Откуда ты взяла?
- Ох, это трудно объяснить, дело даже не в форме и цвете глаз, не в овале лица, не в манерах или в цвете волос. Знаешь, в этой стране за родных сыновей проливают кровь, мстят, подкупают полицию и продают имения, но не извиняются.
Девушка молчит, глотая слова, она понимает, сейчас совершенно точно понимает, почему он просил назвать его имя: ему нравится мысль о том, что он наследник, он живет тем, что получит свою семью в управление. Это не просто его мечта – это смысл его существования. И каждым своим движением он пытается доказать это, даже не зная, что у него нет ни малейшего права называться будущим Десятым. Кровь – не вода. Если думать так, его предал человек, который дал ему все, от крыши над головой до мечты.

Когда тонкие бледные полоски света будут пробиваться сквозь жалюзи, она уже будет сидеть на подоконнике, закуривая последнюю сигарету перед сном. Распахнутое окно впустит свежий утренний воздух, в котором растворятся и запах вина, и сигаретный дым.
Занзас ляжет на свой половине кровати, выключит ночник, о котором можно рассказывать отдельную историю, и уже в темноте скажет:
- Жаль, что я сам не порвал ту твою омерзительную бордовую блузку.
«В которой я была тогда?» - спрашивает она про себя.
Она ляжет на своей половине, когда он уже будет спать. Когда через двадцать минут прозвонит будильник, он вылетит в то самое открытое окно. Пустой бокал, оставленный на прикроватном столике, полетит в Скуало уже ближе к обеду. В конце концов, как любит говорить этот самый мечник, много больше всего прочего этих двоих объединяет любовь. Любовь к крепкому алкоголю и продолжительному сну.

 
запись создана: 11.10.2010 в 16:29

URL
Комментарии
2010-11-06 в 22:10 

Can you feel alive today?
Ну что сказать - ты этого хотела! ))))))))))))))))

Мне нравится детализация твоего повествования, йа так не умеюXD
Ах, так непривычно видеть занзаса не со сквало XD Мужик, Варийский Босс, Мужик! кОнусэ одобряе :hlop:

2010-11-06 в 22:13 

Ведьма2102
Катька моя была бабой открытых нравов и конкретно меня запускала исключительно по праздникам (с)
чОрный кОнус с лазерным лучОм Ну что сказать - ты этого хотела! ))))))))))))))))
Хотела, да)

Мне нравится детализация твоего повествования, йа так не умеюXD
ЫЫЫЫЫЫЫЫЫ, я рада, знать бы еще, что ты имеешь ввиду под детализацией)

Ах, так непривычно видеть занзаса не со сквало XD
Я смотрю, ты бедная исстралалась вся) ;-)

Мужик, Варийский Босс, Мужик! кОнусэ одобряе
Спасибо! Я очень рада, что тебе понравилось.
Спасибо огромное!
Твое мнение очень важно и я рада, что оно положительное)

2010-11-07 в 08:14 

Can you feel alive today?
Ведьма2102
Детализация - ну это типа много подробностей)))) Короче многа букаф! XD

Та незашт) Кой-чего еще скажу, но приватно)

2010-11-07 в 11:03 

Катька моя была бабой открытых нравов и конкретно меня запускала исключительно по праздникам (с)
чОрный кОнус с лазерным лучОм Детализация - ну это типа много подробностей)))) Короче многа букаф! XD
от ано че, ясна!

Та незашт) Кой-чего еще скажу, но приватно)
харашо! Айл би вейтинг оуэр мининг тогда!

2010-11-07 в 11:11 

Can you feel alive today?
2010-11-07 в 11:14 

Катька моя была бабой открытых нравов и конкретно меня запускала исключительно по праздникам (с)
чОрный кОнус с лазерным лучОм не знаю, что молжно ответить на комментарий, где желтый шарик сосет леденчик)

2010-11-07 в 11:47 

Haanoele
Can you feel alive today?
Ведьма2102
Я подскажу: можно вообще не отвечать XDD ну раз ты так хотишь, можешь попытацо удивить меня XDDD

2010-11-07 в 11:49 

Катька моя была бабой открытых нравов и конкретно меня запускала исключительно по праздникам (с)
2010-11-07 в 11:53 

Can you feel alive today?
Ведьма2102
Хватило сисястой бабы на аве XDDD

2010-11-07 в 11:56 

Катька моя была бабой открытых нравов и конкретно меня запускала исключительно по праздникам (с)
не флудим)

2011-01-30 в 13:10 

alaknog
Умное и серьёзное выражение лица — это ещё не признак ума! Улыбайтесь чаще, господа(с) // Ленивец чешуйчатый(с)
Ведьма2102
Кстати а где упоминания о трех остальных "биологических" наследниках?
Или Занзас этот мусор даже за вероятных соперников не считал?

2011-01-30 в 21:38 

Ведьма2102
Катька моя была бабой открытых нравов и конкретно меня запускала исключительно по праздникам (с)
alaknog ась?

2011-01-30 в 21:41 

alaknog
Умное и серьёзное выражение лица — это ещё не признак ума! Улыбайтесь чаще, господа(с) // Ленивец чешуйчатый(с)
Ведьма2102 У Девятого было три наследника. Об этом говрил Реборн в первой главе)
Но все как-то вдруг померли...освободив дорогу "запасной линии".

2011-01-30 в 22:34 

Ведьма2102
Катька моя была бабой открытых нравов и конкретно меня запускала исключительно по праздникам (с)
alaknog а-ха-ха, вот оно что! Занзас и Цуну-то соперником не считал, че уж) До определенного времени.

2011-01-30 в 22:43 

alaknog
Умное и серьёзное выражение лица — это ещё не признак ума! Улыбайтесь чаще, господа(с) // Ленивец чешуйчатый(с)
Ведьма2102
Ну да про них забыть совсем-совсем легко. Про них и сказали-то один раз в самом начале.
Ну да Цуна победил как-то странно вроде? Хотя ожидаемо - Гл Герой чего уж тут...
Хотя если бы Цуну готовили с детства (хотя бы к отцовскому посту) - относились бы к нему куда серьезнее.

2011-01-30 в 22:50 

Ведьма2102
Катька моя была бабой открытых нравов и конкретно меня запускала исключительно по праздникам (с)
alaknog ну, да, конечно, так. Если бы он был изначально частью семьи и претендентом и у Занзаса была бы несколько иная реакция, верно. Но вообще, не знаю вопрос ли это воспитания или присущих Цуне черт всне его, но Босс из него - наихеровейший, хоть стой, хоть падай. И это, что бы там не говорили, будет показано в Мильфиоре-арке.

2011-01-30 в 23:02 

alaknog
Умное и серьёзное выражение лица — это ещё не признак ума! Улыбайтесь чаще, господа(с) // Ленивец чешуйчатый(с)
Ведьма2102 Нет потенциал у парня есть. Просто его готовили НЕ так. Вернее сначала вообще не готовили. Все-таки техники Первого просто так не дадутся. У него же две проблемы ИМХО - мягок и в себе не уверен(ну еще бы. Всю дорогу - пули-стимуляторы. Как тут в СЕБЯ поверить?)
Вон в "Особо Опасен" (который комикс) наглядно показно как из размазни(потенциал пришел от отца) за пол-года сделать человека-армию, с достаточной жесткостью и умением идти вперед. Вернее демонстрация этого заняла страниц пять.

2011-01-30 в 23:27 

Ведьма2102
Катька моя была бабой открытых нравов и конкретно меня запускала исключительно по праздникам (с)
alaknog весь его потенциал - иди и делай как первый, а мы тебе волшебную форму дадим, что бы трусиками не сверкать, прости господи. Я не отрицаю силы Цуны, но босс из него будет никакой, потому что одно дело - это друзья, другое - мафозная семья, за которую надо нести отвесмтвенность и которой надо управлять. Хотя, о чем я.

2011-01-30 в 23:37 

alaknog
Умное и серьёзное выражение лица — это ещё не признак ума! Улыбайтесь чаще, господа(с) // Ленивец чешуйчатый(с)
Ведьма2102 Ну я о том же. Если бы его готовили править - его готовили бы не так как набюдается у нас. Да и "семью" подбирали по другим критериям. Тоже не одни бойцы.

2011-01-30 в 23:45 

Ведьма2102
Катька моя была бабой открытых нравов и конкретно меня запускала исключительно по праздникам (с)
alaknog соглашусь,чего уж. мальчика воспитывала гладильная доска и суровый учительский пендель - какой тут годный управленец.

2011-01-30 в 23:51 

alaknog
Умное и серьёзное выражение лица — это ещё не признак ума! Улыбайтесь чаще, господа(с) // Ленивец чешуйчатый(с)
Ведьма2102 Ну вот и воспитали....

2011-01-31 в 00:03 

Ведьма2102
Катька моя была бабой открытых нравов и конкретно меня запускала исключительно по праздникам (с)
alaknog шо посеешь, как говориться...

   

Bad writer about good stories

главная